Информационный портал

Читаем фантастику Роджера Желязны

Опубликовано - 18 декабря 2009, в раздел - Лента новостей портала, просмотров - 3 287



Пятница! 20 часов.Читаем вместе. Снова с нами Роджер Желязны со своей книгой
"Розы для Экклезиаста", букет первый, новелла "Человек, который любил Файоли".




Это история Джона Аудена и Файоли. Никто не знает ее лучше меня. Слушайте.



Она сидела на скале и плакала, ее крылья из света бились, трепетали, мерцали, а потом -
исчезли, и стало ясно, что сидит там просто девушка в белом, с длинными черными локонами,
струящимися по спине почти до талии.

Он приблизился к ней сквозь призрачный свет умирающего, наполовину угасшего солнца,
в лучах которого глаз человека не смог бы верно оценить расстояние и охватить перспективу.
Правда, Джон Ауден мог. Положив руку ей на плечо, он сказал слова приветствия и утешения.

Она продолжала рыдать, будто его не существовало вовсе. Слезы оставляли полоски серебра
на щеках цвета снега. Миндалевидные глаза смотрели сквозь него, а длинные ногти впивались в
ладони, впрочем не до крови.
Вот когда он понял, что легенды, ходившие о Файоли, не лгали. Файоли превратились в самых
прелестных женщин… они могут видеть только живых, но никогда – мертвых.

Будучи мертвым, Джон Ауден не раз обдумывал возвращение к жизни, хотя бы на время.
Было известно, что Файоли приходят к человеку за месяц до его смерти (а живые люди
встречаются крайне редко) и живут с ним все это время, принося ему любое наслаждение.
Так что в день, когда смерть выпьет последние капли жизни из его тела и освободит душу,
человек с радостью примет смерть, нет, станет искать ее, требуя и моля, ибо емк нечего
больше ждать от жизни. Такова сила Файоли.

Джон Ауден размышлял о жизни и смерти, об окружающем мире и о Файоли – существе,
прекраснее которого он не видел за четыреста тысяч дней своего бытия. Он коснулся точки
слева под мышкой, включив механизм оживления.

Девушка вздрогнула, когда он вновь дотронулся до ее плеча, - на этот раз она ощутила
прикосновение живой плоти; а он почувствовол, что кожа ее теплая и нежная.

- Я сказал «привет» и «не надо плакать», - произнес Джон Ауден.
- Откуда ты взялся, человек?

Ее голос походил на забытый им ветерок, играющий в кронах деревьев. Свежесть листвы,
благоухание цветов, краски – все вернулось к нему, когда она заговорила:
Тебя не было здесь секунду назад.
- Из Ущелья Мертвых… - ответил Джон Ауден. – Позволь мне коснуться твоего лица. –
И он коснулся. Коснулся.
- Странно, я не заметила тебя раньше.
- Это вообще странный мир, - сказал он.
- Верно, - сказала она. – И ты единственный в нем живой.
А он спросил:
- Как твое имя?
Она ответила:
- Зови меня Цитией.

И он назвал ее так.
- А я – Джон , - сказал он. – Джон Ауден.
- Я пришла, чтобы побыть с тобой, поддержать и принести наслаждение, - улыбнулась она,
и он понял, что ритуал начался.
- Почему ты плакала?
- Я думала, что здесь никого нет, а я так устала, - объяснила она. – Ты живешь близко?
- Недалеко, - ответил он, - совсем недалеко.
- Ты возьмешь меня с собой? Туда, где живешь?
- Да.
Она встала и пошла за ним в Ущелье Мертвых, где был его дом.

Они спускались и спускались, и останки людей, живших давным-давно, громоздились вокруг.
Вряд ли она видела их – она не отрываясь смотрела на Джона Аудена и не отпуская держала его за руку.

- Почему ты назвал это место Ущельем Мертвых?
- Потому что вокруг нас мертвые, - ответил он.
- Я не вижу их.
- Знаю.

Они пресекли Долину Костей, где грудами лежали скелеты миллионов существ из различных
миров и рас, - она не видела их. Они спускались к кладбищу миров – Цития не понимала этого.
Она шла со сторожем, хранителем, и не знала, кто он – тот, кто идет впереди, шатаясь, будто пьяный.

Джон Ауден привел ее в дом – не в то место, где жил обычно, а туда, где собирался прожить
оставшееся время, - и включил старые механизмы в жилище внутри горы. Свет хлынул со стен,
свет, в котором он раньше не нуждался.

Дверь закрылась за ними, включилось отопление и заработал кондиционер. Джон Ауден вдохнул
и выдохнул, восхитившись забытым ощущеньем. Сердце бьется в груди – красная горячая штуковина.
Оно напоминало о том, что существует боль и радость. Впервые за много-много лет он приготовил
еду и достал бутылку вина, вскрыв один из запечатанных шкафчиков. Кто из людей смог бы вынести
столько горя, сколько пришлось на его долю?

Наверное, никто.
Обедая вместе с ним, она забавлялась, строила фигуры из кусочков пищи, но ела очень мало. Он же,
напротив, набивал желудок сверх всякой меры. А еще они пили вино и были счастливы.

- Это место так необычно, - сказала она. – Где ты спишь?
- Бывало, я спал там, - он указал на комнату, которую почти не помнил. Они вошли, и она без слов
разобрала постель и предложила ему прелесть своего тела.

…На другой день, когда умирающее солнце заливало Долину Костей тусклым, пунцовым светом, он
проснулся, и Цития, так и не сомкнувшая всю ночь глаз, положила ему голову на грудь и спросила:
- Что тобою движет, Джон Ауден? Ты не похож на людей, которые живут и умирают. Ты, почти как
Файоли, берешь от жизни все, что можешь, и гонишь ее таким аллюром, который позволяет тебе чувствовать
само время; на это не способен ни один человек. Что ты такое?
- Я тот, который знает, - ответил он. – Кто знает, что дни человека сочтены и кто завидует человеку,
потому что ощущает приближение его конца.
- Ты странный, - протянула она. – Я нравлюсь тебе?
-Больше всего на свете. А я немало пожил, поверь, - сказал он. И она вздохнула.
Он еще раз поцеловал ее.

…В последующие дни жизнь превратилась в сон – заполненная то наслаждениями, приходящими
с какой-то неизбежностью, то страданием понимания этой неизбежности. Часто она замечала, как он морщится,
и участливо спрашивала о причине беспокойства.

А он каждый раз отшучивался и говорил:
- Радость и боль всегда рядом.
Или еще что-нибудь в этом роде.
Теперь она сама стала готовить еду, массировать его плечи, смешивать напитки и читать вслух
отрывки полюбившихся ему стихотворений.

Месяц. Он знал – месяц, и всему наступит конец. Файоли, чем бы они не были, платят за отобранные
жизни усладами тела. Они понимают, что человеку до смерти рукой подать, и всегда дают больше, чем получают.
Джон Ауден знал, что во всей вселенной Файоли не встречали подобного ему.

Цития была жемчужиной, а тело ее – то горячим, то холодным, рот – крохотным пламенем,
вспыхивающим от прикосновения, зубы, точно иголочки, и язык, точно пестик цветка. И он начал
понимать, что вещь, которую Файоли называли любовью, на самом деле называется Цития.

По ту сторону любви не происходило ничего. Джон Ауден знал – в конечном счете она хочет
использовать его, и он, пожалуй, единственный человек, способный обмануть такую, как она. Он был
защищен и от жизни, и от смерти. Теперь, будучи живым, он часто жалел об этом.

У него оставалось больше месяца жизни.
Быть может, три или четыре.
Таким образом, этот месяц являлся ценой, которую он охотно заплатит Файоли.
…А его последний день приближался…

Он проиграл и сознавал это, ибо слабел с каждым днем. Теперь он с трудом выводил свое имя
в расписке, которую предъявлял робот, лязгающий при каждом шаге и сокрушающий грудные клетки и черепа.
…Цития по-прежнему не понимала его. Тридцать первым днем они вернулись туда, где жили целый месяц.
Он ощущал присутствие смерти, близко, совсем близко подошедшей к нему.
Цития была прекраснее, чем когда-либо, но он боялся этой последней встречи.

- Я люблю тебя, - наконец сказал он то, чего н6икогда прежде не говорил, и она погладила его
брови и поцеловала их.
- Знаю, - ответила она, - но время твоей любви подошло к концу. Перед тем как опустится занавес,
мой милый Джон Ауден, скажи только одно. Что делает тебя непохожим на других? Почему то, что ты знаешь,
несказанно больше, нежели может знать простой смертный? Как случилось, что ты незамеченным подошел
ко мне в тот вечер?
- Потому что я уже мертв,- объяснил он. – Разве ты не видишь этого в моих глазах? Разве не чувствуешь
холод, когда я касаюсь тебя? Я оказался здесь, вместо того, чтобы спать вечным сном. Сном, который завладел
мной и заставил забыть, что я жду лекарства, возможно, несуществующего лекарства, от одной из самых
последних оставшихся во Вселенной беспощадных болезней.
- Не понимаю, - призналась она.
- Поцелуй и забудь, - ответил он. – Так лучше, ей-богу. Без сомнения, никогда не появится лекарство
от того, что всегда остается в тени. И я тоже забуду. Ты должна была почувствовать смерть во мне, когда
я вернул себе человеческий облик, - такова уж твоя природа. Я возвратился, чтобы подарить тебе блаженство,
понимая, что ты – Файоли. Ты прими его и знай, что я его разделяю. Я приветствую тебя. Всю жизнь я искал
тебя, не сознавая этого.

Но она из любопытства спросила (впервые воспользовавшись их близостью):
- Как же ты балансируешь между жизнью и не жизнью, что удерживает тебя в сознании, но не дарует жизнь?
- Все происходит внутри тела, которое я, к несчастью, занял. Стоит коснуться определенной точки слева
под мышкой, и легкие прекратят работу, а сердце остановится. Меня поддерживает электротехническая система,
чем-то похожая на системы моих роботов (невидимых для тебя, я знаю). Я сам пошел на это, потому что боюсь
забвения. Я добровольно стал сторожем при кладбище вселенной, где ничто не смотрит на меня, не чурается
моего вида, отмеченного смертью. Вот почему я таков. Поцелуй меня, и покончим с этим.

Но, приняв обличье женщины (или она всегда оставалась женщиной), Файоли, назвавшаяся Цитией, была
любопытна и, спросив: «Здесь?», дотронулась до его тела слева под мышкой.

Он исчез, в который раз познав холодную логику, не признающую эмоций.
И поэтому он не стал возвращаться к жизни.

Зато он увидел, как она ищет его. Она проверила каждый закуток и, не сумев обнаружить живого
человека, всхлипнула, всего один раз, но так же тоскливо, как той ночью, когда он впервые увидел
ее, затем появились крылья, тихо забились, затрепетали, замерцали, черты лица стерлись, и тело
медленно растаяло – столп искр встал перед ним и пропал…

Вот история Джона Аудена, человека, который любил Файоли и жил (если можно так выразиться),
чтобы рассказать о своей любви. Никто не знает этого лучше меня.

Лекарство не было найдено. Но совершенно точно, что он по-прежнему бродит по Ущелью Мертвых,
разглядывает кости, иногда останавливаясь перед скалой, где встретил ее, и моргает словно от слез
(но слез нет), и удивляется приговору, вынесенному им самим.